P.S. До встречи в Мире Людей.
Время неизбежного. Вокруг головы моей шлем из невидимых пружин чужих голосов, нот, вялых и жестких гармоний, слившихся воедино. Маленькое незаметное устройство в моём кармане – плеер. Мир не существует вокруг. Движение в ритм, не придавая значения дорогам и машинам, людям, не слыша их обозлённых окриков. Время неизбежного хаоса мыслей и неотвратимого ремонта всех составляющих сущного. Бегство от реакции – моё последнее право в самоуничтожающем отказе от жизни.
Я использую призрачную возможность заново узнать Вечное, я иду к Человеку. Пафос, но рефлексия из века в век опошляется на листе бумаги, теряя свой первосмысл, закабалённый марлей слов и понятий, размытых и влажных.
Я чувствую нервный холодок перил, перегнутого через реку моста, изломанного и выкрученного сумасшедшим творцом. Мост подставляет мне загрубевшую спинку, и я глажу с неземным наслаждением гранитную его чешую. Мне – плавно повернуть. Тенью ирреального я вливаюсь в абсолютную тень арки, разинувшей пасть, выпучившей глазницы помигивающих форточек. Который век!
Рывок на себя, я плавно нажимаю ногой на клавишу лестницы, и она звучит ля бемолем, нежностью, сиреневостью, этот звук отдаётся в созвучии бемольной сонаты Бетховена. Час близится к концу. Шаг – секст аккорд, шаг – минорное трезвучие, шаг - … треск и шипение разрушения. Я преодолеваю молчание пяти последних клавиш с оборванными струнами моей гармонии.
Глубоко слева распахивается дверь, и существа с человеческими лицами и голосами выходят мне навстречу, преломляясь в полоске света, жёлтого домашнего света, от которого я давно привыкла отвыкать.
Под чужими шагами проскрипели ступени. Стихло. Я прижалась к леденящей поверхности двери. Из туманности слитного возникло движение, проявился голос, очертилось нечто. Я чувствовала пульсацию близкого и мягкого существа у своего мозга. Рука поступательным движением вскинулась к рельефу звонка и дотронулась до углубления на его шершавой глади. Отрыв от звуков, внутренняя кнопка, действие пошло, глазам предано явное свечение, губы тщательно сложены в полумесячный ободок, спина со звенящим звуком принимает правильность позиции. Готовность времени. Отсчёт пошел. Звонок. Раз, два, три, четыре – торопливые шаги; пять, шесть – открывается первая дверь; семь – голос задаёт ненужный вопрос; восемь – получает ненужный ответ; девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать… - открывается моя дверь в последнюю попытку не упасть.
Она бросается на меня с радостным криком, я поворачиваю ручку настроя света в глазах на отметку сто. Мне рады. Так, может, за этим нужно жить? Видимо, нет.
- Пойдём, пройдём, раздевайся скорее!!! Ты солнце! Как я рада, что ты всё-таки пришла!!! Я как раз песню написала, а ещё я письмо получила!!! Ой, а на прошлой неделе мне встретился… ни за что не угадаешь, кто! Фангорн, ну, Лёха, помнишь?! Чаю? У меня торт остался! А рисовать меня когда будешь? Лапочка моя, рыбонька, ангел мой! Почему ты не отвечала на телефон? Я звонила две последние недели каждый вечер раза по три. Ты в порядке? Ой, прости, я же совсем забыла. А когда сорок дней? Сегодня? О! Прости, прости меня, что я со своими штуками. Хочешь, оставайся жить у меня? А что, это хорошая идея, ты со мной хоть на человека становишься похожа…
Монолог не прерван и не закончен, он исключён мной из дальнейшего восприятия: я ненавижу чувствовать себя человеком. Это отвратительно, потому как я гораздо ближе миру вещей и звуков, не понятых, не признанных. Эта «человечность», к которой так упоительно стремится прогрессивная и чувствующая часть массы толповидных сгустков, разлагает эгоистичное начало в существовании, истребляет саму основу мироздания. Я не человек, я не хочу признавать ежедневный процесс приёма пищи и её из себя выпускания, не хочу дотошно вымарывать листы дней из цепочки вспыхивающих кадров понимания, не хочу на вопросы о мечте отвечать тривиальными машинами и домами на берегу моря. Не хочу!!! Я готова кричать об этом!!!
- Я тоже очень рада тебя видеть. Скажи, нет, лучше покажи новую песню, я так давно ничего такого не слышала.
- Тебе, конечно, не понравится, но мне кажется, что в ней что-то есть, что-то от тебя. Ты не думаешь, что я научилась тебя понимать? Я…
Мне, грубо говоря, далеко фиолетово всё, что ты думаешь, что думают все вокруг. Вот предо мной существо. Я рассматриваю её, как биолог красивую бабочку на булавке, я принимаю на себя верховную роль судьи, которого всё, с той же неизбежностью, будут слушать, будут ему подчиняться. Вот крылышки. Она безвольно поникла в моих руках, что милостиво не сжимают, не скрепляют объятий. Она сидит на кончике стула, неловко обняв гитару, перебирая пальчиками по новеньким не строящим струнам. Новая песня. Она решила, что музыка подчинится ей, покорится этому несовершенству? Да, я глубоко несчастный… че-ло-век. В этом доме привыкли радоваться утру и строить по вечерам планы, сидя на кухне; вести бессмысленные разговоры за чашечкой чая. Крошечные прожигатели жизни.
- Пожалуй, эта песня тебе удалась. Налей ещё чайку, если тебе не трудно. Вот, что я подумала, а не изменить ли рифму в четвёртой строфе, а то глагольная немного режет слух?
- Конечно! Ты права, я не подумала, хотя чувство у меня такое было, но, да, ты как всегда права. Почему торт не берёшь? Не нравится? Прости, я забываюсь, ты, наверное, не в состоянии сейчас радоваться, но жизнь идёт…
Милая головка решила снять с меня груз забот. Нет, это не под силу даже сильнодействующим барбитуратам, а я и их испробовала, не надеясь на силу чудес. Слабая, идеальная слабость моя восхищает. Оставшись в семнадцать лет без мамы, я так точно определила своё место в социуме, что вопросов не осталось. Я сказала себе раз и навсегда, что здесь больше ничто не держит меня, что я могу перейти в свободный полёт. Только желание красоты и обладания совершенством удерживало меня, влекло под крестную пустоту шпилей и куполов, заставляло вплетаться в ритм росчерков веток и пик решётчатых оград. Я изо дня в день погружалась в новый мыслепоток пространствований.
Я бережно спрятала последние огрызки гуманизма и любви прошлой ночью, когда в свечение фонаря за моим окном влился человечишка. Куда же делась моя вселенская доброта, коей я так гордилась, кою демонстративно выводила на прогулки с полными карманами мелкой монеты для попрошаек. Ничтожества, а я главная в их рядах, рядах непомнящих, вымирающих.
- Ты мне очень помогла, только я смертельно устала, мне хочется одного: доползти до дома и лечь спать, а потом долго и упорно не вылезать из кровати, иссохнуть, лёжа, и скончаться от дистрофии.
- Ты всё та же!!! Как замечательно, что жизнь тебя не сломила! Ты что сейчас читаешь? Я просто убеждена, что что-нибудь не то.
- Ты с места в карьер. Что хочешь предложить, ведь я правильно понимаю, ты приготовила для меня спец книжечку?
- Точно! Ты только не ругайся, а просто прочти, вот возьми и прочти, поклянись, что прочтёшь, даже если она тебе активно не понравится.
- Нет, клясться я не буду, но для начала я соглашусь её посмотреть. Это тебя устраивает, или ты непременно хочешь запрячь меня изучить твоего Толкиена?
- Откуда ты узнала, что это именно Толкиен?
- Я слишком долго тебя знаю, мне даже не нужно было особенно напрягаться, чтобы понять твой «коварный» замысел.
- Я до ужаса хочу, чтобы ты прочла.
- Хорошо.
- Хорошо?
- Да, я прочту, неси.
Она уходит в комнату. Я устала сопротивляться, я принимаю правила игры, пусть станет на одну сказку больше. Когда мне было двенадцать, я на вздохе прочла «Хроники Амбера». Мечты, сознание себя одной из дочерей Оберона…
Она возвращается, держа в руках том, полный чуши и лжи об эльфах и гномах, о неведомых странах и чудных подвигах. Тихо скрипнув, сдвинулись стрелки моего нежелания здесь оставаться, протрещав и проскрежетав, выпало указание самосохранения: «Вон отсюда».
- Звони.
- Не забывай меня, я всегда жду тебя здесь, приходи почаще. Когда прочтёшь, увидимся.
Раз, два, три – она подходит к двери; четыре, пять – отпирает первый замок и задвижку; шесть, семь – протягивает руку ко второй двери; восемь, девять, десять… одиннадцать, двенадцать, три…
Её фонарик провожает мои следы до самого холода, а потом я внезапно и с чудовищной жестокостью остаюсь одна, одна на этом пронизывающем ветру и прокалывающем шорохе бездомных веток. С меня невидимая сила содрала защитный слой, который я с великим рвением лепила на каркасе собственной боли.
Я начала стесняться своей наготы, словно кто-то другой был в силах понять мою открытую губчатость. Я начинала всё с начала. Время влилось в резервуар неограниченности: полная свобода при абсолютной зависимости. Приторно и отвратительно тянулась минута решения. Я больше не желала внедрять под чистый звон своей кожи отвратительный инструмент, который был бы в состоянии прервать густым пряным потоком существование Моего, утопить в нём Я.
Я с остервенением хотела жить, до боли в скулах, до отвращения и ненависти ко всему, что могло, так или иначе, помешать. Оглушённая, потерянная я стояла на краю волны. Беспредельность воды, переходящей в небо, графика дальних крыш, сусальные огоньки дворцовой подсветки – всё плоское, вневременное.
Возвращались звуки. Неясным гулом, обаятельным крещендо гудка, гремящем форте детского плача.
Я плакала пиано, моя грусть была на много тонов ниже и пронзительнее всех выкриков и перешептываний города. Одна, одна оставленная после письма строчка, одна, как самая одинокая сосна на самом далёком и диком севере. Я готова уже просто закричать: «Возьмите меня с собой, я стану думать как вы, говорить как вы, хотеть того же, что хотите вы!» Нет, клочки вселенского Они лились сквозь мои пальцы, я опять восходила на трон недосягаемого подзвёздного предела, я вновь скрепляла в своей руке тонкие нити колоколов этого мира.
Мосты и дороги подчинились мне, как прежде, я ласкала их жёсткие хребты, разгоняла ногами лужи, изгрызающие шкуры гигантов, я правила.
Томные цепочки лоснящихся машин, пучки иона фар, неясные лица за бронёй отражений. Я пролетала среди мерцающих взглядов и восхищённого шепота. Я умела быть сильной. Время чувственной реальности. Пробуждение.
Под гроздью фонарей я перегнулась через боковой гребень дракона и взглянула вниз. Непреодолимое, бессознательное движение с центростремительным ускорением захлестнуло и понесло в глубь осенней слизистой реки – громадного слизняка, который, волнообразно извиваясь, полз по моему городу. Я коснулась рукой брызг, и пружинная тяга сознания откинула, оторвала мою скользящую сущность от покоя глубин. Дальше, мне не сюда.
Время превращений. Время неизбежно, но только для тех, кто ставит себя в зависимость от секунд и часов, от «приду завтра» и «не смогу в семь». Нельзя вписывать себя в тканую цельность мира только потому, что так положено законом бытия. Я жила в относительности миров, в их параллельности, в их перпендикулярности, но всё было сломано в один миг с крушением системы координат. Больше не было ни верха, ни низа. Я продвигалась во всех направлениях, не имея единого маршрута, видя только цель.
- Извините, не подскажите, который час?
- Без четверти девять.
- Спасибо.
Я всегда мечтала, что в назначенный час мне откроется всё самое сокровенное, самое вечное, я почти физически переживала знание, его переход ко мне, в мою плоть и кровь. Я приходила туда, где раздавали эти крупицы истины с сознанием того, что мой учитель знает неизмеримо больше меня, но с каждым его словом, с каждым действием я поднималась всё ближе и ближе к той изначально недосягаемой высоте. Вдруг у меня возникло чувство своего равенства им, своего права сказать что-то значимое, смыслообразующее. Как я торжествовала, как восхищалась собой, как лелеяла свои изыски, пока не появлялся новый учитель, из которого я высасывала новые знания, тайно воспаряя над ним. И так до конца. В мире почти не осталось непознанного мной, моим пытливым и… жестоким?… умом…
- Простите, вы знаете, где улица Подковырова? Я уже полчаса блуждаю по этому парку, то туда пойду, то сюда…
- Подковырова?
- Да.
- Нет, что-то знакомое, но точно не знаю. Попробуйте спросить у женщины с ребёнком.
- Спасибо.
- Не за что.
Цель, она непостижимо близка и далека. Прошлой зимой моя бренная оболочка страшно заболела. Горизонталь взгляда могла выхватить из всего окружающего всего лишь книжный шкаф с одной миллиардной всех мировых книг. Сознание конца обостряло нервоток, и я испугалась, страшно и единственный раз в жизни испугалась, что умру, так и не прочтя всего этого знания, даже этого. Жар испепелял оболочку, я задыхалась и в полубреду молила пощадить, дать ещё один шанс, только один… Я очнулась, после воскрешения хотелось жить. Книги преследовали меня всюду: они составляли умы друзей и близких, они диктовали порядок чинного умирания через старение мозга и познание тела, они всасывали свободу мысли и ровным слоем растекались по воспалённому существованию. Книги, точнее выпущенный на волю их смысл, становились диктаторами, храмами, идолами. Боги.
- Девушка, девушка! ДЕВУШКА!!!
- Вы меня?
- Вы книгу уронили.
- Ой, надо же, огромное спасибо.
- Это надо так с книгой обращаться!
- Я случайно.
- Всё потому, что для вас главное дискотеки да парни, а литература совсем не важна.
- Вы не правы, это случайно…
- Хоть какая книжка?
- Это Толкиен.
- Дурь всякую читают, мозги засоряют…
Грубость – это показатель покоя или напряжённости. Когда вокруг все на пределе, то ответной реакцией является либо тупая злоба и грубость, либо вычёркивание себя из несовершенства, тогда другая крайность: эгоцентризм в сфере самокопания. Я продираюсь сквозь толпу ожидающих счастья у станции метро. Трое с пивом с жаром обсасывают подробности встречи кого-то с… Женщина с широкой спиной. Она протискивается: вправо, влево, заумный зигзаг, рокировка… Мужчина с девицей: краска и громкий гоготок на грязно-русском. Двое в форме, ребёнок с газетами, девочки в шапочках, мальчики нараспашку, выкрики рекламы духов и референдума, лица пьяниц и кандидатов в депутаты. Фотомодели с обложек хищно скалят дорогодолларовые зубы…Грубо и пошло, быстрее, быстрее отсюда, быстрее в конуру. Забиться, ничего не слышать, быстрее, быстрее, раз, раз, раз, раз, раз!!!
Бегу, перетираюсь, затыкая уши. О! Волшебная машинка! Але!
- …дух…
- …н…об…
- …сол…ты
- …идо…
- …жощ…ты…Я…
- …ьдл…ю..
- …о…о…о…о…
И только чистота звука, чистота ритма. Я сделала картинку плоской, мне не могут причинить вред люди без голоса, существа, звери, духи. Аллея, по правую руку рельсы. Ручное рупорное правление рулевым роликом роли по рельсам. Звякающее призвякивание звонких зевающих зевак. Я могу поиграть со звуками и перемешать понятия. Трамвай не станет кошкой, если его ей назвать, кошка не научится петь, если дать ей имя канарейки, зеваками назвав собак, я не совру, не уничтожу предмет, но спрячу его от чужих глаз.
Тёмная анфилада гулких дворов, галерея лиц в портретах окон, желтоватые сталагмиты промёрзших стоков на стенах пещер. Кратеры и изломы породы, дымящиеся расщелины подвалов, жадные глаза маленьких хищниц. Шип и шелест, шорох и вздох-х.
Уютно и тепло. Нега и отупение. Перемещение на несколько кадров вперёд, монтаж и срезка. Маскирую кадры лёгкой сизоватой дымкой с пепельным запахом мяты, чуть затемняю по углам, уводя в синь. Я люблю стиль. Отказываться от реальности нужно постепенно: сначала от времени, затем от звуков, дальше пространство.
Есть два способа, два возможных пути борьбы с пространством: сжимать до критической точки, концентрируюсь на себе, обратив общее в частное, в себя и только, завязав пружинящую ткань на солнечном сплетении, и тогда до взрыва останется ровно мгновение познания; второй путь обратный первому, то есть пространство следует распылять, растягивать, размывать, тогда на плёнке знание выступит плотными комочками, которые, собравшись, создадут полную мозаику понимания, но и в этом случае взрыв неизбежен. Я предпочла первый путь, мне ближе концентрация, слияние, проникновение сознаний в сознание.
Я лежала на своей точке, в которую собиралось пространство, лежала, собираясь с силами для последнего сжатия. Совершенство мира не давало мне покоя: в нём с фатальным постоянство находился непонятный странник, чьё ведовство приводило меня в восторг и в ужас.
Последняя книга. Таково решение. Время неизбежного. Время ирреального, время иррационального.
* * * * *
Я очнулась.
За окном прогудела машина, от ветра закачался фонарь. На таймере горели зелёные измерители. Без четырёх шесть. Ногой дотронулась до компьютерного стула и подтянула его к себе, положила на него книгу и оттолкнула обратно.
Пауза. На сегодня достаточно и до Лориена.
Ла-ла…ла-ла-ла… Потёрла рукой лоб, поскребла голову. Ла-ла-ла-ла-ла… Так. Пошла в ванную. Вот я в зеркале. Странное ощущение своей к себе непричастности. Присмотрелась поближе. Я? Вроде. Силуэт мой, попробуем при свете. Я? Вроде… Открываю кран, шумно льётся горячая струя. Я? Сажусь на край ванны, снимаю носки, джинсы… Я? Залезаю в душ, горячо, добавляю холодной, беру шампунь и лью на руку. Конечно, мои жесты, моё тело, мои реакции. Я, сомнений не осталось, но сжимать вселенную в комок боле нет никакого желания. Неужели за многие дни пришёл покой?
Стряхиваю капли с ног, закутываюсь в полотенце, надеваю рубашку и халат. Через час уже нужно встать. Кот сонно трётся о мои ноги. Я забыла вчера его покормить, стыдно, ведь он, по сути, ни в чём не виноват. Бреду к холодильнику. Отрываю дверцу, достаю кастрюлю, выгребаю остатки еды. Кот изворачивается шёлком по ногам, рычит и урчит, пытается перехватить с подоконника мою руку. Ставлю миску на пол, глажу по взлохмаченному боку и незаметно для него удаляюсь восвояси.
Хорошо, я приняла себя, но вместе с этим я должна пересмотреть всю систему отношений внутри и вне. Я погружаюсь в осеннее утро, промозглое и бесприютное, чистое, глянцевое без единой зацепки и на один единственный миг закрываю глаза. Сон вне всего. Сон – спасение бессмертных и смертных от жизни. Сон.
Она появилась из неоткуда, словно призрак, но удивительно материальной и осязаемой. Совершенство. В сумерках она словно светилась, источая тонкий запах летнего солнца. Не верю. Я не могла поверить глазам своим, которые привыкли не видеть. Чудесное существо. Её облачение, не платье, нет, а именно облачение переливами заполняло меня до самого чистого восхищения.
- Кто ты?
- Я Элберет.
- Этого не может быть, я не верю тебе.
- Не верь, потому что моё время прошло, но я слишком давно искала тебя.
- Ты искала меня? Это всё ерунда, я даже не знаю тебя. Ты, наверное, знакомая Наташи, это у неё в доме вечно полно таких же как ты.
- Эльфов?
- И их тоже. Там ещё есть гномы и другая нечисть.
- Я тебе не верю, этого не может быть. Эльфы слишком осторожны, чтобы появляться сейчас в этом мире. Гномов, к сожалению, почти не осталось, а те, что ещё живы, ушли глубоко в землю и с ужасом слушают звуки отбойных молотков.
- Ты психованная. Я тебя где-то видела. Мне знакомо твоё лицо.
Я вру, я верю и хочу верить, мне кажется, что наконец ко мне пришло то самое единственное, к чему я так упорно шла. Она была так близко. Каждая чёрточка её лика была мне знакома, я видела её. Где? Сны? Нет, она была в книге, её спроецировала моя боль, спроецировала такой, какой я представляла Красоту. Она наверняка встречалась мне на улице, с кем-то, может даже с тем, другим. Его образ затмился мерцанием голоса этой феи.
Она смеётся, словно тысячи маленьких колокольчиков, так смеялась мама в молодости, так смеюсь я, так должны были смеяться эльфы. Как хочется, мучительно и сладко хочется дотронуться до её звучности, но она ускользает, кружится в дивном танце по тесноте осени. Волшебные руки разводят мрак, рассыпают звёзды, разливают благодать… Звук её голоса, её непонятного, но любимого всеми фибрами души языка зачаровывает, я околдована.
Только жёсткость моей речи и логики остаётся неизменной в этом ритме богов, но и она плавится, расползается под ресницами утренней тишины.
- Как ты вообще сюда попала, дверь же заперта?
- Дверь? Здесь до сих пор оставляют засовы и замки для эльфов?
- Эльфов? Нет, для нормальных бандитов.
- Этот мир жесток, я хочу забрать тебя в мой мир.
- На Заокраинный Запад?
- Нет, у нас не осталось нашей земли, люди стали сильнее эльфов, они забыли о валарах, вы потеряли знание. Вы не помните «Алдудэниэ», который сочинил Элеммире, вы даже забыли музыку и песни нашего народа, а ты говоришь, что у твоей подруги в гостях бывают эльфы. О, те времена давно прошли…
- Ты не в своём уме. Ты знаешь, который час? Не пора ли тебе домой?
- Ты что, не хочешь в мир эльфов?
- Ты что серьёзно Элберет?
- Да!!!
Свершилось, я боле не всесильна, не велика, не ужасна. Элберет существует! Кто поверит мне, кто услышит? Она замерла, воздух запутался в складках танца и неподвижности.
- Вы даже забыли Элберет?
- Я вообще о такой не слышала до сегодняшнего дня.
- Бедное моё детя! В тебе же течёт золотая кровь дочери Элронда Арвен и её прекрасной матери. В тебе кровь Арагорна!!!
- Ты хочешь меня запутать? Я не могу быть дочерью или там правнучкой праправнучки Арагорна. Я просто прочла книгу. Я и так не понимаю, что произошло с моим миром. Я только что решила, что попробую примкнуть к толкиенистам, я ищу спасения.
- Не там.
- Тогда где?
- Пойдём со мной, ты всё поймёшь, тебя перестанут терзать тревоги, ты окажешься в подзвёздных пределах, ты попробуешь нашу воду и почувствуешь, как хорошо с нами, ты не захочешь уходить.
- Я хочу остаться здесь.
- Попробуй нашей воды.
Из её священных рук я приму любое зелье, любой яд, но вода эльфов – это не вода, а блаженство. Я сливалась с ноябрём, с ряской рассвета, я освобождалась от оков самоконтроля. Глоток, за ним другой. Тепло, лёгкость, полёт. Словно облака подняли меня на своих крыльях. Её образ в центре, а обрамлением золотые листья Лориена, его величественных деревьев. Ослепительный свет!!!
- Я могу, я могу лететь!!! Я знаю Вечность и Мудрость!!! Я равна богам!!!
Бессвязное, непонятное движение, звучание, миллиарды световых точек, вколотых в пространство небесной тверди Подзвёздного предела. Чертоги внеземного и неизменного.
Я перестаю чувствовать физическую форму тела, оно отходит от меня на сотни световых лет, на бесконтрольно незначимое расстояние, мерой которому не может быть угол в один градус к солнечной оси. Движение, бесконечность тверди… Полёт…!!!
Что-то сдвинулось, потухло, что-то закончилось. Я проснулась.
Одна. Я осмотрела комнату. Она исчезла, Элберет покинула меня здесь, едва показав лучший мир. Я сидела на краю постели и не могла решить, сон это был или нет. Слишком красиво, слишком завораживающе было то, что я узрела Там. Часы жестоко намекали на необходимость нового дня. Я подчинилась. Я подчиняюсь. Я вхожу в новое настоящее, сопрягая его с новым прошлым, создаю ежесекундное будущее, неизменно оставаясь в одной единственной точке восприятия. Так было раньше. Так есть сейчас, просто совершён неизмеримо более сложный переход через трансформацию восприятия. Я?
* * * * *
Осеннее ноябрьское солнце, яркое до рези в глазах. Клином отражение шпиля в ртути реки. Проплешинами неизвестных реакций плывут полянки льда, белёсые, тонкие, махристые. Разрыв низких облаков над куполом собора и безмятежная прозрачность цветовых бликов в небе и на тягучести речного зверя. Бессонница, чашка полуостывшего кисловатого кофе после дрожи под душем, вкус недозревшей ещё хурмы, связывающей рот. Сок янтарного шара разливается на холоде по губам, леденит, обжигает дыхание, сворачивается маленькими комочками тугоплавкого полимера.
Я бегу через сияние природного оцепенения в потёмки храма Познания в постоянной погоне за пониманием.
Понять не всегда значит знать. Мне не нужно знать количество атомов углерода в карандаше, мне важно понять, что графит имеет пластинчатую структуру. Мне не нужно прожить жизнь с человеком, чтобы знать его, нет необходимости видеть, как он выворачивает руку по утрам, чистя зубы, чтобы уловить внутренний излом его сознания. Понимание и знание не заменяют друг друга. Ночное видение дало мне новое знание, но отняло понимание старого. Вакуум заполняли миниатюры, которыми так щедро одаривал свою хозяйку город. Сон, я была убеждена в этом, я возвратилась в этот космос и каждой клеткой вновь обретённого тела впитывала радость вещей, безымянных или обманных, благодарных мне за эту игру.
День лился из часа в час, из книги в книгу, я встретила Наташу и не отдала ей «Властелина». Меня неотступно мучила мысль о том, что ночное видение не было виденьем, что лицо Элберет мне до мучительной боли знакомо. Я пробегала глазами на внутренней стороне лба слайды и досье на каждого из друзей, приятелей, случайных знакомых. Нет, её слайд высвечивался отдельно без пояснений, но где-то за было ещё одно изображение, которое мне никак не удавалось рассмотреть. Она была не одна, их двое, но кто?
Наташа, милая бабочка, как хороши твои лёгкие крылышки, как легка твоя походка, как бесполезна ты в моей жизни. Друзья! Я рада вам, когда в пылу громких споров мы вместе решаем глобальные вопросы, кричим о гениях и талантах, признаём и критикуем друг друга! Я рада вам, когда вы скорбите вместе со мной над останками моего детства, но с какой радостью я отрекаюсь от вас каждую ночь! Ненавидьте меня, я так боюсь вашей любви, ваша подруга бежит от вас и к вам же. Круг.
- Ната, скажи мне, у тебя бывало, что тебе казалось, что сон был не совсем сном?
- Сон не сон?
- Полуявь, полусон.
- Нет.
- Я видела ночью Элберет. Скажи, такое могло быть на самом деле.
- Ты принимала на ночь ту гадость, которую тебе подсунул Вадим?
- Не упоминай его, прошу тебя.
- О, конечно, это святое!
- Мы не вместе больше.
- Правда!!! Я так рада, тебе не передать, просто вся в счастье! Он просто мерзавец, прости, но это так. Он пытался подсадить тебя на наркотики…
- Я сама просила мне их дать.
- Он тебя надоумил.
- Не важно.
- Нет, важно. Он мне вчера звонил, спрашивал, как ты.
- Что ты ответила?
- Что ты в норме, что взяла книгу и собираешься прочесть, что он может валить…
- И.
- Что «и»?
- Ответ.
- Его? Он сказал: «Большое спасибо».
- За что?
- Не знаю, может, ему боязно за тебя было.
- Верно…
- Как тебе книга?
- Очень, но откуда такой сон, даже не передать тебе, насколько он был реален. Страшно, я просто схожу с ума, с ума, мама.
Наташа принялась уверять меня, что всё от переутомления, что всё пройдёт, но я чувствовала, что нет порядка, что слишком много мусора в мыслях, что я стою очень близко к какой-то очень опасной черте.
Месяц назад, когда возникло желание залезть в петлю, я вытащила себя за волосы воспоминанием о своей первой любви, о том далёком октябре, где осталась моя душа. Тогда было только начало, тогда хотелось петь, тогда впервые пришло понимание гармонии – первый камень в фундаменте моей мании величия. Первые прогулки за ручку по крепости, первый влажный поцелуй, первое смущение и первое откровение. А потом первая ложь, первая измена, первая ссора… Сколько их было с тех пор? Четыре, пять… Вадим последний. Он появился, когда умерла мама, когда я после похорон ехала домой. Он подошёл ко мне, а дальше по обычному и привычному сценарию, только с той оговоркой, что меня нужно было пожалеть.
Я скулила и ныла, город отзывался ливнями, грозил наводнением, я просил Вадима избавить меня от невыносимого страдания, от тоски. Тогда пришли в мою жизнь аноболики души. Закаменевшие моралисты, критики моего поколения, как ещё можно помочь нашей истерзанной рефлексии, обострённой до предела? Я докопалась до самой потаённой, тёмной глубины, сила химии удесятерила думу, нашла ей выход в мрачных полотнах на стенах, в жутких и нечитаемых стихах…Был бы тогда у меня Лориен… Нет, это не важно, не важно.
Мы попрощались с бабочкой до вечера, до спектакля, до «Стакана воды» в Молодёжном театре, мы договорились и разошлись на два промежуточных часа. Утренние облака изродили из себя снег, позже потеплело и пошёл дождь. Под узким навесом дешёвой забегаловки я пережидала ливень. Мой дом в пятидесяти метрах от носа был совершенно, абсолютно недосягаем. Философия умерла, рефлексия погасла. Я смотрела на длинные струи дождя, я медитировала. Небо доила проспавшая молочница, перестоявшееся молоко лета с болью и рёвом выцеживалось из тугого вымени огромной коровы. Молочница старалась.
Ко мне двигался силуэт. Вадим. Никуда деться я уже не могла, да и, впрочем, не хотела.
- Вадим, что ты здесь делаешь?
- Прячусь от дождя.
- Ты же сказал, что между нами всё кончено, что ты меня не любишь, что у тебя есть другая?!
- Идёт дождь и я прячусь от дождя под “зонтиком”, под которым оказалась ты.
- Ты издеваешься надо мной!
- Нет, это ты издеваешься надо мной. Я тебе хоть что-нибудь из вышеперечисленного сказал?
- Нет, я и так всё поняла, когда увидела тебя с твоей девушкой, а ты прошёл мимо и тихонько так мне шепнул: “Созвонимся”.
- Глупышка, это шли съёмки, нас снимали, а ты подумала бог знает что! Я тебе звоню всю неделю, а ты трубку не берёшь.
- Я не поняла, я думала…
Ясно вспомнился тот день. Его я искореняла, вырывала из себы, но корешки остались. Ярко и прозрачно всплыла девушка. Она была похожа на кого-то, кого-то, кто совсем рядом, на…
- Давай мириться?
- Давай. Я хотела тебе позвонить, чтобы забрать у тебя мои ключи. Я уже не хотела тебя видеть. Я не люблю, когда без моего ведома могут вторгнуться в мом владения.
- Я даже Наташке твоей звонил, чтобы узнать, как ты. Она меня, честно говоря, удивила.
- Чем?
- Она сказала, что ты взяла у неё “Властелина” почитать, что на тебя никак не похоже. Ты же презераешь все сказки, говоришь, что всё бред.
- Нет, я многое узнала, мне так тяжело было этой ночью.
- Нужно больше спать, меньше нервничать и меньше думать, а ещё не читать на ночь странных книжек.
- Я сегодня хотела в театр пойти, но что-то не выходит, не судьба, видимо, зачем нам здесь мокнуть?
- Есть конструктивные предложения?
- Поднимемся ко мне. Я написала песню, только она гипер заумная – мне нужен консультант, а ещё мы попьём чайку.
- Ты никуда сегодня не собираешься?
Я разве куда-нибудь собиралась? Нет, никуда – мне не хочется уходить от этого человека, никогда. Только…
- К Наташе зайти надо бы, но я не знаю, как получится.
Мы бежим под небесным молоком. Нам не важны хляби небесные. Дорога, машины – проносимся перед разъярённой «вольво», отскакиваем от «ГАЗика», нам хорошо, мне хорошо. Взлетаем по лестнице хроматической гаммой. Дверей нет, нет и комнат: космос залит вещественностью чувства. Я везде: в маленькой вазочке с жёлтыми драконами, в афише прошлогоднего спектакля, в сером с двумя белыми полосками носке на полу, в книжной пыли на руках шкафа, в запахе сушёной мяты и жасмина, в моих цветах, в моих тонах.
На квадратной кухне мы пьём чёрный, разбухающий лопухами чай с маминой мятой, я пою ему песню, которую он не понимает и не старается понять. Мы говорим о том, что бывает с расставшимися на века, что невозможно жить без поддержки, но он меня не слышит и не надо. Мы доедаем две последние хурмы из миски. Моя вяжет, его сладкая, словно медовая, но мне всё равно.
- Я тебя не узнаю, ты поёшь о пройденной до середины жизни?
- Я действительно… Чёрт, прямо как Наташка оправдываюсь. Мне надоело жить так, как я сейчас живу. Мне одиноко.
- А как же я, что-то мне не совсем понятно, что происходит в этом мире, если тебе одиноко?
- Мне не хватает мечты и сказки. Я хочу в подзвёздные пределы.
- У-у-у, это серьёзно. Ты что эльфа видела?
- А ты откуда знаешь?
- Ты в порядке, я же пошутил?!
- А я нет. Я действительно видела прошлой ночью Элберет, она показала мне просторы и краски мира эльфов. Толкиен просто рассказал историю, но не придумал её!
- Сколько ты спала сегодня ночью?
- Мало, но…
- Никаких «но», потому что ты элементарно устала, ты была расстроена, а ещё прочла «Властелина», а ещё напилась какого-то зелья. Тебе просто привиделось, так бывает, достаточно реально, чтобы поверить, но это был сон. Сейчас мы ляжем спать, ты не пойдёшь ни в какие гости, а завтра утром мы поедем в Павловск.
- Я ещё не дочитала…
- Не важно, тебе должно быть всё равно, там нет ничего такого, там дальше страсти-мордасти, там дальше Мордор. Но всё кончится х-хорошо. Ты хочешь дальше читать?
- Там выход, я это чувствую.
- Что с тобой?
- Я устала.
- Я знаю. А хочешь…
- Да.
- А сейчас спать.
- Да.
- Ты меня любишь?
- Да-а-а.
Да, я люблю, но не так, как нужно любить. Я на подсознательном уровне исследую тебя и себя. Я вижу в тебе зерно лжи, зерно, которое я вырву с корнем, а пока я хочу спать, потому как сны-несны меня выхолостили. Мир – это мир видимый, в душе же горит война, полыхает пожарищем. Мы там, где живёт покой, моя голова на его руке, и будет тишина, тишина…ти-ши-на… ти-и-ши-и-на-а…Ш-ш-ш-ш-ш…
* * * * *
Они вдвоём танцевали в свете её переливчатого платья, он обнимал и целовал её, она изламывалась и перекручивалась вокруг него. Я не верила, не понимала. Сон прошлой ночи стал ещё более реальным, приобрел те отвратительные атрибуты жизни как скрип тормозов на повороте и звук царапаемой кошкой двери, но мне хотелось ещё раз, ещё хотя бы раз вкусить того блаженства лёгкости и мудрости под звёздами.
Они пели про Валимар, про дивную потерянную страну на краю мира, они пели на эльфийском. Моё сердце стучало в ответ, кровь в венах несла столько адреналина, что казалось, я свечусь так же, как Элберет. Танец изводил меня, доставляя блаженство ни с чем не сравнимое: любовь проигрывала десять ноль. Я готова была упасть на колени, а они всё кружились, танцевали и пели, они были единым целым. Я уже поняла, где видела Элберет, но разум закрывало желание, желание уйти и от неё тоже.
- Элберет, я хочу в твою страну.
- Я слышу тебя, но это сложно.
- Почему же вчера было легко, ты сама предложила мне идти с тобой, а
- сегодня это невозможно.
- Я не сказала, что невозможно. Сложно, да, просто сложно.
- Что я должна сделать?
- Отдай мне тот камень, что бьётся на твоей груди.
- Нет, я не могу, это память о маме.
- В моей стране ты забудешь о бедах этого мира, там ты встретишься со своей мамой, тебе не нужно будет хранить вещь.
- А когда я вернусь, что будет тогда? У меня ничего не останется. Я смогу остаться там навсегда?
- Я не знаю, как получится, всё бывает.
- Хорошо, возьми камень.
Что значил даже этот камень в сравнении с тем, что я могла увидеть Там! Я приняла из рук Элберет стакан воды и выпила его залпом. Моя тихая обитель заполнилась невероятными существами, они толкали, щипали, кололи меня, тащили в глубину золотого леса, тревожного и недоверчивого. Они, эти великаны и карлики, красивые и уродливые обступили меня со всех сторон, стеснили, сжались точкой пространства на моей груди! Взрыв!!! Взрыв страшной силы – я увидела маму. Она в облачении Галадриель восседала на троне, что сиял среди величественных меллорнов Лотлориена.
- Возвращайся и живи спокойно, милая, мне здесь хорошо.
- Мама!!!
- Я буду ждать тебя через жизнь.
Я очнулась и поняла, что нет в моей жизни боле ни мамы, ни Лориена, ни Вадима, ни книг.
Я лихорадочно оделась, схватила со стула книгу и бросилась бежать, бежать к Наташе, к бабочке, к спасательному кругу. Не то ночь, не то утро, я проскочила через цепочку дворов, обогнула рынок, промчалась, подскальзываясь и пробуксовывая на застывшем небесном молоке, мимо метро, через парк, по крюку у протоки, через мост, по набережной, ещё мостик, набережная, двор, лестница, дверь.
Задыхаясь, я стояла у этой двери. Руки прижав к груди, с сипом выдыхая кристаллы воздуха из лёгких, я носом нажала на звонок. Открыла бабочка, повисла на шее, расцеловала. Ввела в тепло и понимание.
Их было много. Время общения. Они сидели и пили пиво, пели баллады: последний аккорд слился с моим звонком в дверь. Цепь людей и слов опутала меня и повалила, я лежала как подрубленная. Вадим предал, он подстроил эту Элберет. Я вспомнила её. Её, её я видела с ним тогда и так глубоко выскребла этот кадр, что пришёл он в фокусе только сейчас. Самонадеянное существо, я переламывалась от ненависти к жизни, к тем, кто давал мне её такой.
Я плакала, я рыдала среди людей, понимавших эстетику мифа, понимавших ужас крушения этого мифа и всей его эгосистемы.
- Стакан воды…
- Она пропала…
- Наркотики…
Я больше не могла, лица стали стекаться в одно восковое лицо в технике энкаустики, а вскоре и оно потухло. Пришла тьма полного угрюмого понимания своего промаха. Город высвобождался из-под моего наблюдения, выпутывался из моей паутины. Мосты чуть вздыхали и подставляли свои спинки другим, клинки шпилей исчезли с водной глади под напором ледяных проплешин. Я хотела только покоя и ощущения во рту сладости янтарной хурмы. Я пришивала к своей новой форме нашивки с девизом «человечность». Я готовилась перейти в мир иной, мир покоя.
Я начинала новую стройку века, века, подходящего к своему концу, отпускающего в тысячелетие своих детей.
Проходят века, меняются нравы. Я знала, что мой век – это время неизбежного, время без сопротивления и якоря. Плыть ли по течению или остаться на быстрине в утлой лодке с поломанным веслом и всё грести и грести изо всех сил? На одном месте всю жизнь, а то и отстану.
P.S. До встречи в Мире Людей.
