Прозаики

Он родился без ног.

Ниже бедер он продолжился в своего брата.

Они лежали, морщась и напоминая живое коромысло. Можно было повернуть как угодно – все выходило одно.

Мама, так и не протрезвевшая, сумела-таки сказать, что двоих не снесет. Разрезав изделие пополам, доктора вручили одну половину маме, а вторую передали специальному дому-малютке, хотя в нем было целых три этажа.

Брата немедленно приобрела супружеская пара. Супруги, всегда и везде ослепительно улыбавшиеся, увезли его к себе в Америку и там, тоже немедленно, еще даже в пути, растлили и развратили насмерть.

А он остался при маме, которая вскорости его потеряла, когда заблудилась в подземном переходе. И кто-то нашел его и принял в стаю.

С малых лет он видел одни только ноги. Лица были ему в диковину, они редко склонялись к нему. Он знал о людях, что у людей есть ноги, и постепенно ноги уравнялись в его сознании с людьми. У него самого ног не было, и он понимал, что не может называться человеком.

У него было лицо, и он усвоил, что лица бывают только у нелюдей.

А у людей – иногда добрых, иногда равнодушных – бывают только ноги. Временами откуда-то с неба к нему тянулись руки с денежкой. Он видел и лица, но много реже, и хотя понимал умом, что людям положено иметь лицо, привычно сводил их к ногам, которые ему, нелюдю, не полагались.

Ноги были на улице, там они шли; ноги были в метро – там они прочно попирали шершавый пол, по которому он полз, отталкиваясь кулаками.

Ноги были в общественном туалете, где он жил; эти ноги либо стояли, будучи широко расставлены, либо сгибались в коленях и неловко подворачивались.

Иногда откуда-то сверху гремели голоса, посылавшие его к маме или туда, откуда он вылез у мамы. Этот адрес тоже прочно засел у него в голове. Когда он повзрослел, ему купили военную форму, натянули голубой берет и выдали гитару, предварительно научив лупить по ней красной, намозоленной лапой в толстой перчатке с обрезанными пальцами.

И с этих пор он не просто полз по вагонному проходу, но предварял это хриплой песней. Он пел: «Я вернусь, мама! Я вернусь, мама!»

Это была солдатская песня, но вместо обещания в ней звучала угроза.

Потом он забрасывал гитару за спину и получал денежку.

Однажды он так себе двигался, уставясь в пол, пока не уперся в очередные ноги. Это были необычные ноги, их не было видно, они были сокрыты рубахой до пят, и только босые пальцы едва торчали. Рядом с ногой утвердился посох.

Он побоялся поднять глаза, ибо не знал, кого увидит. Он опасался не увидеть вообще никого, ибо прочие ноги пребывали неподвижными. Похоже, что фигуру в рубахе не видел никто, кроме него.

- Мера исполнилась, - пророкотал голос, слышный ему одному. – Проси потребного.

- Дай мне ноги, я хочу быть человеком.

Босой пропал, и он поднялся на ноги.

Недоверчиво огляделся и увидел нелюдей. Слева и справа сидели лица.

 

 В семь часов вечера, когда стол был накрыт, раздался хруст, и прямо в тарелку с медом упал кусок потолка. За ним посыпалась труха — щепочки, какая-то солома, клочья войлока и пара паркетин. Одна паркетина задела стакан, по счастью пустой, и опрокинула его.
           В образовавшуюся дыру провалился здоровенный башмак: весь в нечистотах, с обкусанными шнурками.
           — Приплыли, — сказал Михайла Потапыч, поспешно снимая со стола бутылку, чтобы не дай бог. — Эй!

Мишутка полез под стол. Настасья Петровна подбоченилась:
           — Вот те раз, — протянула она. — Не иначе, кто-то рассердился и топнул.
           Башмак отчаянно бился в отверстии. Наслоения отваливались крупными пластами и падали на скатерть. Михайла Потапыч пошел за шваброй, чтобы колотить в потолок.
           — Там старушка живет, — подал голос Мишутка. Он осмелел и высунулся из-под скатерти.
           — Какая же это старушка, — с сомнением молвила Настасья Петровна. Задрав голову, она подслеповато щурилась.
           Михайла Потапыч, благоухая вечерним спиртом, вернулся со шваброй в руках. Он сдвинул стол, остановился под башмаком и стал выбирать участок понадежнее, для удара.
           — Это кто-то чужой, — Настасья Петровна придержала его за плечо. — Забрался в квартиру и провалился. Сходи, позвони.
           — Папочка, не ходи! — закричал Мишутка. — Он тебя застрелит!
           — Ну, сейчас, — буркнул Михайла Потапыч, положил швабру поперек стола и вышел из комнаты. Башмак елозил, уничтожая побелку носком.
           — Хорош хулиганить! — крикнула Настасья Петровна. — Ты посмотри, что наделал!
           Красная и разгневанная, она качнулась. Налила себе полстакана и выпила, не отрывая глаз от башмака.
           — Надо в милицию позвонить, — догадался Мишутка. Он уже полностью вылез и перебрался в дальний угол гостиной — на всякий случай.
           — Я тебе позвоню, — рыкнула мама. — Старушка в больнице, — вспомнила она вдруг. — Отравилась выпечкой. Скорее всего, в квартире вор.
           — Или серый волк, — согласился Мишутка.
           Вошел озабоченный Михайла Потапыч.
           — Никто не открывает, — сказал он мрачно. — И дверь заперта.
           — В милицию звони! — не унимался малыш.
           — Ну да, конечно, — саркастически хмыкнул тот. — Мы тут кривые сидим, а милиция приедет. Нет уж, мы сами попробуем.
           — Надо бы в домоуправление, — Настасья Петровна уселась на диван и несколько непоследовательно включила фигурное катание.
           — Там давно никого нет. Ночь скоро, — Михайла Потапыч ударил шваброй в потолок. — Эй! Гражданин хороший! Убери свою ногу!
           Башмак провернулся по часовой стрелке и беспомощно замер.
           — Надо его чем-нибудь, — сказала Настасья Петровна, следя за оценками: шесть-ноль, шесть-ноль, шесть-ноль.
           — Ну так разуй его, гада! — Михайла Потапыч взял скатерть за углы и сгреб со стола единым узлом, вместе с посудой. Потом налил себе и выпил, успокаиваясь с каждым глотком. — Ты мне ремонт сделаешь, — пообещал он башмаку.
           Настасья Петровна принесла тряпку, придвинула стул.
           — Может, расковырять дырку побольше?
           — Чтобы совсем обвалился?
           Та обхватила ботинок тряпкой. Ступня напряглась. Настасья Петровна вынула ножницы и разрезала шнурки. Сняв обувь, состригла носок.
           — Дай мне! — попросил Мишутка. — Я с ним поиграю.
           — Мало у тебя своего дерьма! Пошел отсюда!
           Держа башмак на вытянутых руках, Настасья Петровна понесла его к мусорному ведру, но Михайла Потапыч остановил ее.
           — Не вздумай выбросить, это же улика. Мало ли там что — кровь, волосы...
           — Да какие тут волосы! — Настасья Петровна сунула башмак мужу под нос. Тот отвел ее дородную руку:
           — Положи в сортире. И принеси мне что-нибудь острое — шило или гвоздь.
           Сказав это, Михайла Потапыч запрокинул голову и посмотрел на ступню, рассчитывая на ответ. Ступня безучастно свисала. Она была огромная и грязная, в натоптышах и мозолях, с варикозными узлами и черными слоистыми ногтями. Ногти загибались ороговелыми козырьками. Подошва казалась каменной.
           — Щас, — сказал Михайла Потапыч.
           Он взобрался на стул и кольнул подошву гвоздем. Ступня вяло дрогнула.
           Тогда Михайла Потапыч размахнулся и ударил всерьез.
           Ступня рванулась вверх — напрасный труд: она безнадежно застряла.
           — Не нравится! — воскликнул Михайла Потапыч.
           — Руками не трогай, — предупредила Настасья Петровна. —
           Смотри, она вся в лишаях.
           Гвоздь взметнулся:
           — Уматывай!
           Ступня стала биться, на Михайлу Потапыча капнуло кровью.
           — Так дело не пойдет, — тот тяжело, по-медвежьи, спрыгнул на пол и направился в кладовку. — Сейчас я ее паяльником нагрею. Выскочит, что твоя пробка.
           Мишутка соорудил петлю, ловко набросил на ступню и повис, болтая ногами.
           — Мама, тарзанка! — заголосил он. — Качели!
           Крепление хрустнуло. Веревка соскоблила слой накипи, открылась надпись: "они устали" — синяя татуировка.
           — Слезай, пока потолок не обрушил, — сказала Настасья Петровна. — Большой уже, а не понимаешь простых вещей.
           — Повеситься можно, если веревка замотается, — подхватил Михайла Потыпыч и включил паяльник. Идея показалась ему забавной, и он задержался. — Повеситься на чьей-то ноге. Вот так штука.
           Он озабоченно вздохнул, взгромоздился на стул, который уже начал поскрипывать.
           — В армии у нас делали «велосипед», — сообщил он Мишутке. — Вы еще не пробовали в лагере? Вставляешь спички промеж пальцев, головками наружу, и поджигаешь. Они догорят, а он ногой трень-брень, трень-брень.
           — Ну, а мы... — он не договорил и приложил паяльник к углублению, не самому грубому месту.
           Ступня не шевелилась и торчала. Она смахивала на кляп в уродливом рту.
           — Уснул он, что ли? — Михайла Потапыч надавил сильнее.
           Настасья Петровна зажала нос.
           Нога покоилась, как была, напоминая уже не кляп, а нераспознанный знак свыше.
           — Точно, уснул.
           Весь вечер они занимались ступней. Резали ее, стригли, жгли, кололи.
           Улеглись спать.
           ...Утром явился милиционер, привел с собой слесаря. Михайла Потапыч и Настасья Петровна пришли понятыми. Мишутку не взяли, и он в отместку спешил натешиться над стопой, пока она не исчезла.
           Взломали дверь. В старушкиной квартире никого не было. Повсюду лежала пыль, и ходики остановились.
           Посреди гостиной из пола торчал огрызок ноги. Вокруг виднелись кровавые пятна.
           — Вот зверь, — ужаснулся милиционер. — Настоящий зверь, матерый. Перегрыз конечность и ушел. Знаешь, как они делают? — он повернулся к Михайле Потапычу.
           — А как же, — отозвался Михайла Потапыч.
           — Они, — сказал милиционер, — себе могут лапу откусить, которая в капкан попала. Вот как оно бывает. Сволочь, уголовник.
           — Ничего человеческого, — согласилась Настасья Петровна.

 Март — апрель 2004

 

Некий перетянутый ремнями подпоручик, накануне Брусиловского прорыва, пробрался в рощицу, где вынул заветный кисет и забил косячок, как сказали бы нынче. Увлеченный домашней махрой, он был застигнут врасплох здоровенным голодным ежом, проглотившим поручика в оба присеста.

И еж побрел себе, попыхивая, округлившись. Он думал о спячке, сопряженной с неутомимым размножением – слава богу, во сне, ибо ежиха была редкая уродина.

…На поверке подпоручика вызвали, но не дождались.

И сделали вид, будто ничего не случилось, а выкликали всякий раз. И продолжали выкликать в Отечественную, получая неизменный ответ: «Навечно зачислен в строй».

Он, тот подпоручик, был пломбированным агитатором-большевиком.

Вот почему такие почести.

Гуляют слухи, что где-то в нынешнем Кенигсберге, в школе прапорщиков, и по сей день стоит изрезанная парта с художественной фигурой Ежа, а Сент-Экзюпери из нормандии-немана срисовал с нее своего Слона в Удаве.

«Эх ты, шляпа», - говорили однополчане.

Сейчас конкретный пункт упокоения Ежа упорно разыскивают. Не остановленный заградотрядом белых, к нему, до наживы алчный, приближается наш Черный Следопыт, помахивая саперной лопаткой.

«У нас не бывает безымянных героев», - заявляет он нагло.

 

Участвуют:

1. Эдвард Руки-Ножницы

2. Создатель

 

- Итак, ты вернулся, Эдвард. Блудный, неверный сын. Посмотри на себя!..

- Отец, я…

- Не смей оправдываться. Тебе было ясно велено не соваться в Россию. Колоссальные риски в сфере услуг.

- Ты прав, отец. Плевать они хотели на кусты и фигурную стрижку.

- И чем же ты промышлял?

- Я выполнял частные ветеринарные заказы. Кастрировал котов.

- Доходное дело?

- Очень, отец. Россия – щедрая душа. Но я не ограничивался котами.

- Вот как? Что же еще?

- Одеваясь то муллой, то раввином, я совершал заказное обрезание.

- Эдвард, я поражен. Это же Эльдорадо!

- Да, отец. Еще я был дамским парикмахером…

- И мужским?

- Нет, мужчины бреются наголо.

- Но я не понимаю в таком случае…

- ???…

- …почему ты так отвратительно выглядишь. Откуда этот гнусный запах? Ты что, не мылся? И до чего же ты довел свои ножницы! Они ржавые и совершенно тупые!… У тебя вши!… Ты опустился на самое дно!...

- Это так, отец. Наступил день, когда от меня отвернулись все клиенты.

- Но как же ты допустил?

- Я не мог купить себе ни мыла, ни одежды, ни точильного брусочка. Я вообще не мог ни покупать, ни продавать.

- Неужели так дорого? Не могу поверить!… У них же нефть…

- Вовсе нет. Нефть не при чем.

- Тогда что же?

- Их собачьи традиции. Расплачиваясь, они совали мне деньги в карман. Только наличные.

- И?

- Я шарил в карманах, чтобы их вынуть…

- Не понимаю тебя, Эдвард. Успокойся, не плачь. Рассказывай внятно.

- Но у меня же не руки!… У меня ножницы, ножницы, ножницы!!…

 

 

- Здравствуйте, дорогие друзья! В эфире – очередной выпуск народной передачи «Почему так названы?». У нас в гостях – Иван Иваныч Николашин, член городского комитета по топонимике. Иван Иваныч, здравствуйте.

- Добрый день.

- Расскажите, пожалуйста, нашим радиослушателям о своей деятельности.

- Наша работа, не побоюсь этого слова, многогранна. Многие ошибочно полагают, будто наш комитет состоит из иванов и манкуртов, не помнящих родства, которые только и занимаются перечеркиванием прошлого. На самом деле это не так. Мы не перечеркиваем, а большей частью возвращаем былые наименования. Кроме того, мы ведем активную поисковую работу, восстанавливаем историческую справедливость, разыскиваем забытые культурные памятники, проводим исследования.

- Даже исследования? Весьма интересно, Иван Иванович. Что же вы исследуете?

- Например, мы устанавливаем исторические корни тех или иных наименований. Как почетный гражданин нашего города, я отлично разбираюсь, почему Кумындровка стала Кумындровкой, а Волосяные Яблоницы – Волосяными Яблоницами.

- Чрезвычайно занимательно! Это приближает нас непосредственно к теме нашей передачи. Пожалуйста, ваш сюжет.

- Что ж, с удовольствием. Сюжет получил развитие как раз на углу Малой Кумындровской и Большой Волосяной.

- Вы шли…

- Я шел, размышляя о последних археологических находках, согласно которым данный район – древнейшая из ныне известных первобытных стоянок.

- И что же произошло?

- Неизвестный мне молодой человек стоял на углу, сильно выпивший. Его тошнило прямо на пешеходную дорожку. Я сделал ему замечание.

- И он назвал вас?…

- Мудаком.

- Отлично. Теперь мы знаем, почему вы так названы. Дорогие радиослушатели, позвольте мне от вашего имени поблагодарить Ивана Ивановича за участие в программе. Наш выпуск подошел к концу, до новых встреч.

Я купил себе новую модель «Всё».
            Это была самая последняя, расширенная версия. Она окончательно вытеснила с рынка «Всякое-разное». Она умеет делать Всё.
            Я заказал эту штуку в магазине «Максималист», с доставкой на дом. Она была похожа на спортивную гирю и весила столько же; тридцать два килограмма. Ее портативность обеспечивалась чугунной ручкой. Стильный дизайн. Ощущение надежности; настоящая вещь. Она вся была матовая, титановая, хромированная, и что угодно еще. В пузатое окошечко был виден застенчивый дисковод.
            И у меня стало Всё, как у людей.
            Оно переваривало вирусы, показывало кино и варило свекольник.
            Всё на то и Всё, что не требует апгрейда. Потому что всегда не хватало то звука, то света, то анимации, то удаленного соединения. Теперь эти недоработки остались в прошлом.
            С ним Всё было правдой; Всё это чушь — да. Всё это верно — да. Всё это глупости — да. Всё это ложь — да. Всё образуется, говорят старики, и вот оно образовалось.
            На другой день в мою дверь позвонили.
            — Вот и Всё! — сказали мне грузчики, занесли Всё в прихожую и попросили расписаться в ведомости.
            — Всё? — обмирая, осведомился я и вернул им ручку.
            — А то нет! — обиделись грузчики.
            Я запер дверь и присел на корточки. «Это Наше Всё!», — произнес я дрогнувшим голосом, оглаживая корпус.
            По такому случаю ко мне пришли разные гости.
            Они сидели и судили-рядили обо Всём на свете.
            Звучали смелые, просто отчаянные тосты:
            — За Всё! Хорошее!
            Ходили вокруг и шептали, кивали, цокали. Они пересчитывали драйверы, как лошадиные зубы.
            — Всё предусмотрели! — восхищались гости.
            — А свет оно гасит?
            — А воду сливает?
            — А финнов берет?
            — А на вкус не горчит?
            И я отвечал утвердительно, но иногда — отрицательно. Это приводило гостей в болезненное возбуждение. Тосты множились:
            — Выпьем за Всё, что с нами будет! ...
            — Выпьем за Всё, чтоб с нами было! ...
            Всё обнимали и щупали.
            — Хочу Всё знать, — заладил один, самый пьяный и алчный, но его оттащили.
            И объяснили, что не всякому Всё дается.
            Потом, ближе к ночи, стали рассказывать всякие житейские ужасы.
            — Всё течет! Всё изменяется!
            — Всё пройдет, Всё отболит! — Всё перемелется!
            Это было самое страшное, и я потребовал прекратить рассказывать кошмарные истории про Всё.
            Но они продолжали их рассказывать.
            Они говорили про людей, которые Всё потеряли. Только и слышно было, как «Всё сломалось», «Всё накрылось». Потом, когда у них закончились кошмары, стали вспоминать седую старину, рассматривая Всё в его исторической перспективе. Всё в прошлом.
            Например, Всё, которое приплыло к Робинзону, обладало очень скромными достоинствами, но он Всё выудил, и ему хватило.
            Мы посмеялись над стариками, которые твердили, словно ослы, что раньше Всё было.
            Мы вообще обсуждали, как это плохо быть без Всего. Когда Всего не хватает, приходится что-то выдумывать. И Всё-то неймется, и Всё не в радость, когда оно не совсем Всё.
            — Прокат! — смеялся кто-то. — Прокат Всего — это не выход.
            — И это еще не Всё, — соглашались с ним.
            В коридоре на меня насели:
            — Одолжи нам Всё!
            А один дошел до того, что велел:
            — Отдай Всё нищим, и ступай за мной!
            Хотя сам шатался.
            — Это Всё мое! — сказал я, заслоняя от него Всё.
            Когда они убрались, я лег спать. Всё рассказывало мне сказки; Всё о животных. Всё об ученых. Всё о Вселенной. Всё о китайской кухне. Всё, о чем вы хотели узнать, но боялись спросить. Всё, о чем вы не хотели узнать, но не постеснялись спросить.
            Я поражался этому всёмогуществу. Этому всёзнайству, помноженному на всёдоступность.
            Утром, разлепив глаза, я улыбнулся детской улыбкой;
            — Мне Всё приснилось!
            Я Всё выключил и отправился на прогулку. Я вышагивал важно и гордо, свысока взирая на разную публику. Мне казалось, что у них не Всё дома. Их ищущий вид убедительно подтверждал мою догадку.
            Потом мне вдруг попался новый магазин. Над входом была вывеска «Всё или Ничего».
            Я замер на месте. Меня охватило неприятное волнение.
            В моём понимании Всё не допускало никакого «или».
            — Всё или Ничего? — деловито поинтересовался у меня продавец.
            — У меня Всё есть, — сказал я заносчиво. — Всё так дорого! Нельзя ли как-нибудь...
            — Нельзя, — улыбнулся продавец.
            — Но почему же? Наверно, можно что-нибудь перепаять...
            — Дело не в этом, — возразил он снисходительным тоном. — Это взаимоисключающие модели. И если владеть обеими, то возникающая гармония делает их взаимодополняющими.
            Я колебался.
            — Ничего — это сплошное удовольствие, — подмигнул тот. — Оно уже появилось в бешеном количестве. И завоевывает рынок.
            — Хорошо, — я не стал спорить. — Если так, то ко Всему придачу я хочу Ничего.
            — Где вы живете? — спросил продавец, вынимая блокнот.
            Я назвал адрес.
            — Итак, вы заказываете? ... — его карандаш завис в воздухе.
            — Ничего! — повторил я строго. — Ничего! Хорошего! Он начал рыться в каталоге. Роясь, он бормотал под нос;
            — Ничего Страшного... Ничего Опасного... Ничего Серьезного... Ничего Подобного... Ничего Такого... Ничего Хорошего!
            Я расписался над галочкой.
            Добравшись до подъезда, я увидел, что там темно. Кто-то вывернул лампочку.
            Мне захотелось выругаться.
            Но когда я зашел внутрь, оказалось, что это просто привезли мой заказ.

 

 

— Тьфу ты, черт, — заругался домашний человек по имени Цезарь.

Звали его незаслуженно громко. Он ничего такого не делал, чтобы так называться; он просто собирал мусор, чтобы вынести на помойку. И у него порвался мешок.

Казалось, что мешок о чем-то предупреждает, но мало что может, немой и меньший.

Цезарь, растопырив мокрые пальцы, взял новый мешок и вложил в него лопнувший. На пол натекла свекольная лужица; вывалился еще какой-то поразительный предмет, совсем незнакомый, разложившийся.

Помойка была за углом. Цезарь надел ботинки и пальто, застегиваться не стал. И шапку не надел, и брюк не сменил, так и вышел в спортивных, лоснящихся. Это были не брюки, а просторные шаровары с лампасами и символами.

Двор дышал морозом, градусов пять. Погода была такая хорошая, что хотелось купить что-нибудь чудовищное — например, газету «Зятëк». Цезарь, выбирая места помельче и огибая сугробчики, заспешил к ледяным багровым бакам.

В десяти шагах от разноцветного мусора скрипели качели, галдели малыши, курили и кутались в шубы молодые мамы. Еще там стоял один папа, он очень громко разговаривал: так, что даже Цезарю удалось кое-что услышать из его беседы — с мамой, разумеется.

— Воспитательница нам велела... — начала мама. А папа ее перебил:

— Какая, в жопу, воспитательница, в рот ей ноги, надо еще посмотреть, что за воспитательница, может, ей рот порвать надо, — вот что говорил маме папа.

Цезарь поднял ношу перед собой, готовясь отправить в бак. Но его придержали за локоть, и он нечаянно прижал ее к груди.

— Тьфу, зараза! — он снова выругался. На этот раз ругательство получилось удивленным.

— Не бросайте, пожалуйста, ваш пакет. Положите его на землю.

Цезарь насупил брови и воззрился на отталкивающего вида мужчину: полного, с дряблым лицом отставного евнуха. Мужчина был одет в черное пальто, которое он, судя по некоторым признакам, выудил из бака; на макушке пристроилась шапка-пирожок. На рукаве была красная повязка.

— Что вам нужно, зачем вы цепляетесь?

Мужчина надулся и выставил левое плечо:

— Контроль утилизации! Вы разве не видите мою повязку?

— Ну и что? — пожал плечами Цезарь, но мешок опустил.

— Мы изучаем структуру отходов. Показательная проверка, выборочное социологическое исследование. Граждане! — закричал мужчина. — Попрошу вас на минутку подойти ко мне! Санитарная служба! Будете очевидцами!

Он правильно рассчитал и выбрал верное слово, потому что никто не хотел оказаться свидетелем, и никто не желал быть понятым, но вот очевидцами мечтали стать все. Приблизились праздные мамы; они поминутно оглядывались на детей, поглощенных снеговиками. Подошел и угрюмый родитель, приход которого решил дело. Цезарь испугался этого папы. И не отважился перечить.

— Вываливайте ваш мусор, — приказал мужчина с повязкой. — Прямо сюда вываливайте. А мы поглядим, что вы выносите.

— Это он тут все запакостил? — грозно осведомился папа и смерил Цезаря недобрым взглядом.

— Нет, не он, — отозвался мужчина. — Тут дело в сопоставлении пропорций. Сравнение процентных соотношений. Мы берем отдельный микрорайон и проецируем на городскую свалку...

Мамы сгрудились в стайку и внимательно следили за ходом работ. Подтянулись и дети; они окружили мам и стали показывать на Цезаря лопатами и варежками.

Цезарь присел на корточки, осторожно взял мешок за уголки. Он начал трясти. Каркнула ворона, подскочил воробей.

Две или три мамы, не сдержав любопытства, шагнули вперед, приблизились. Цезарь покраснел и отступил от мусорной кучи. Ему вдруг стало жаль свои отбросы. Они лежали беззащитные и трогательные, родные.

Мужчина с повязкой вооружился длинной палкой с гвоздем и ковырнул кучу.

Мама постарше надела очки.

— Ну, и что там? — мрачно спросил папа, перетаптываясь с ноги на ногу.

— Чайный пакетик, — мужчина поддел гвоздем нитку и поднял отброс. — Чай «Липтон». Вы пьете этот чай? — обратился он к Цезарю.

Цезарь нехотя кивнул.

— Это очень интересно! — мужчина втянул ноздрями воздух. — Вы не представляете, до чего приятно порыться. Еще пакетик. Два даже. Смотрите, переплелись... Вы пьете много чаю!

Мамы засмеялись. Цезарь засунул руки в карманы и поежился, жалея, что плохо оделся.

— Какая-то тряпка... — пробормотал мужчина с повязкой. — Вся в крошках, что-то прилипло, мокрая... наверное, кухонная, судя по размеру. Вы не разбрасывайтесь тряпками-то. Широко живете... Сигаретная пачка "Мужик". Сигаретные окурки. Гражданин, оказывается, курит сигареты, и скуривает не до конца. Вот посмотрите, какие жирные бычки оставляет, а?

— Лютует, — согласился папа, уминая снег.

— Целлофановые пакеты. Батюшки! Один, два, три...пять...семь! Семь пакетов. Тут этикетки, граждане. Пельмени... российские. Полкило было. Еще пельмени! Труха даже осталась. Да-а...

Цезарь пригладил скудные волосы:

— Я не понимаю, что вы там ищете...

— Вчерашний день, — иронически откликнулся мужчина. — Упаковка от импортных сосисок. Подходите поближе, не бойтесь, вы мне не помешаете. Только не наступите. В эти сосиски, между прочим, добавляется курятина. Улавливаете, какие вырисовываются вкусы?

— Ясное дело, коню понятно, — папа всмотрелся, заклокотал носоглоткой и харкнул.

Мужчина с повязкой внимательно на него посмотрел, тоже высморкался, но уже снегом, и вернулся к своему занятию.

— Бесплатная газета, вся измятая, промокшая... А наши-то носят все, носят... Не впрок, знамо дело... тапочек! Сношенный, в клеточку, подошва прорезиненная. Смотрите, очистки. Картофельные, морковные... ба, огуречные! Декабрь-месяц! Кучеряво! ...

Мамы осуждающе зашептались, маленький мальчик громко захохотал и бросил в кучу снежок. Цезарь напрягся:

— Я попрошу вас прекратить...

— Помалкивайте, — попросил его мужчина, разбрасывая мусор. Тут же он отвлекся, заглянул через плечо, прищурился на дверь магазина, из которой лились гормонозависимые эстрадные песни. — А что вы радуетесь? Плакать надо! Пора!

На крыльцо магазина вышли две продавщицы в оранжевых фартуках и наколках. Они закурили и начали улыбаться, прислушиваясь к мужчине.

— Столько узнаешь о человеке! — доверительно поделился он с публикой, помавая гвоздем. — Книга жизни, неповрежденное бытие, свидетельство и откровение в одном израсходованном флаконе шампуня. Вот, кстати, и шампунь, довольно дрянной. Для ломких и сухих волос!

Раздались аплодисменты, будто били в подушку: все были в варежках.

— Яички битые, скорлупка в смысле...штучек пять. . Шкурки колбасные, копченые, а это — сыр. Надкусанный, гляньте!

— Силен мужик, — крякнул папа.

— Лампочку сжег, стоваттовую. Свеколка... какая-то гадость, не пойми, что... что это за штука, позвольте спросить? Чем вы там занимались? Откуда это?

Цезарь посмотрел и промолчал, потому что не знал, что это такое. Не помнил.

— Ну и комплект, -мужчина, отдуваясь, переложил палку в левую руку. — Вот так выборка!

— Я закоченел уже, — напоминающе буркнул Цезарь, кутаясь в воротник. — Долго это будет продолжаться?

— До самого финиша. Значит, вы отказываетесь? Не скажете, что это за вещь? Хорошо, не говорите... Бутылка. Нестандарт. Такую не сдашь... Обидно, небось, было выбрасывать. А потому что нечего. Нечего. Стоп. Все назад! Что это? ... Минутку... минутку...

Зрители затаили дыхание, папа поперхнулся дымом, а у Цезаря засосало под ложечкой. Мужчина выкатил бумажный комочек и старательно расправлял его шляпкой гвоздя.

— Не могу поверить глазам, — сказал он возбужденно. — Никак не ожидал. Но я нашел! Я нашел его!

И, позабыв о гигиене, нагнулся, взял листок и с торжеством показал его окружающим.

— Что там? — крикнули с крыльца продавщицы.

— Вчерашний день! — ликующе воскликнул мужчина. От избытка чувств он подпрыгнул. — Я искал! Я искал — и нашел его!

Цезарь, наконец, увидел, что он держит календарный листок, вчерашний.

— Ничего себе, — выдохнул потрясенный папа.

Мамы стали звать детей и прижимать их к себе. Продавщицы погасили сигареты и скрылись в магазине.

Мужчина плюнул на листок, прилепил к ладони и сунул под нос Цезарю:

— Любуйтесь! Ваше?

— Мое, — пробормотал Цезарь. И протянул руку, чтобы взять.

Но мужчина отвел ладонь.

— Зарубите себе на носу, — сказал он со значением. — Вы! Выбросили! Свой! Вчерашний день. И я его насилу нашел. Вы ничего не хотите рассказать?

Цезарь поднес пальцы ко рту. Он принялся греть их жарким дыханием.

— Ничего не хочу, — ответил он с вызовом.

Мужчина укоризненно и безнадежно посмотрел на него.

— Заберите с собой и больше так никогда не поступайте, — распорядился он после паузы. — Никогда, понимаете? Забирайте.

Цезарь взял листок и положил в карман.

— Я могу, наконец, пойти домой?

— Идите, конечно, кто вас держит.

Мужчина отвернулся. Он пнул мусор, чтобы подогнать его к бакам. Зрители продолжали стоять.

Цезарь глупо хмыкнул и быстро пошел прочь. Он страшно замерз.

Очутившись в квартире, он сразу пустил горячую воду. Начал греться.

-Что же вчера было такого особенного? — спросил у себя Цезарь, намыливая руки. — Ничего не было. Обычный вчерашний день.

Прошло полчаса, и внезапно он вспомнил.

— Господи, господи, — забормотал Цезарь. — Что я натворил. Что я натворил.

Он побежал в угол, сел и обхватил голову руками.

— Вот беда-то, вот ужас, — приговаривал Цезарь.

Через пять минут он принял решение. Надо бежать. Еще есть время. Надо скорее бежать.

Он выскочил в коридор.

Но было уже поздно. Дверь уже пинали ногами; в нее молотили и колотили на все лады.

 

 

Песенка маньяка-убийцы по прозвищу «Парикмахер» была спета.

Группа захвата суетилась у входа в парикмахерскую. На крыше лежали снайперы. Майор, командовавший операцией, дал отмашку, и страшные гоблины навели автоматы на дверь.

- Спокойно, - приказал майор. – Я сажусь в кресло и вынуждаю его проявиться.

Автоматчики прилепились к стене, а майор толкнул дверь и строевым шагом вошел в мужской зал.

Гнусный, уродливый Парикмахер с яйцеобразным черепом изогнулся и зашипел:

- Постричься? Побриться?.. Освежиться?

- Побриться, - твердо сказал майор и сел в кресло.

- Побриться! – восторженно вскричал Парикмахер, победно завернул майора в простыню, намылил майору лицо. Взмахнул бритвой и перехватил ему горло.

- Тревога… тревога… - захрипел майор, валясь на бок.

Маньяк ударил ногой в оконную раму, высадил ее и, как был, в белом халате выпрыгнул на набережную.

- Стой! – послышалось сзади.

Парикмахер осклабился, оттолкнулся, прыгнул в канал и быстро поплыл. Защелкали выстрелы, взбивавшие вокруг голого черепа фонтанчики воды.

Молодежь, которая курила и распивала на мосту напитки, стала швырять в Парикмахера пустые бутылки. Улица улюлюкала:

- ПЛАВАЮЩАЯ БРЕЮЩАЯ ГОЛОВКА! ПЛАВАЮЩАЯ БРЕЮЩАЯ ГОЛОВКА!

 

У входа на эскалатор собралась толпа.

Неожиданно появившиеся милиционеры приволокли железные заборчики. Они соорудили отводной рукав, куда с готовностью хлынул пассажиропоток. Самые ловкие молодые люди подбегали сбоку и подныривали под заборчики, а то и перепрыгивали через них.

Звучали деловитые шутки.

Раздавались увещевания:

- Пройдите вперед, много желающих!

- Еще капельку потеснитесь!

Поток, удаляясь от эскалатора, изливался на платформу и перетекал в маленькую дверь, откуда никто и никогда больше не выходил.

 

***

 

Через месяц праздновали открытие новой станции. Новенькие, чистые эскалаторные лестницы струились туда-сюда.

Приятный голос объяснял:

- Помните, что каждая незанятая ступенька эскалатора – это неперевезенные пассажиры, ждущие в очереди перед эскалатором.

 

По вечерам, когда съедена запеканка, врачи и больные, прислушиваясь к вою ветра, людей и кухонных собак, сдавленными голосами рассказывают друг другу истории о Черном Докторе.

Черный Доктор приходит ночью, когда его не ждут.

На нем черный халат, черные бахилы, черная шапочка, грязно-белая марлевая повязка и ослепительно белый галстук. В одной руке он несет черный фонендоскоп, а в другой – чемоданчик с черным крестом.

Когда Черный Доктор проходит тихими коридорами, в реанимации кончается кислород, в гинекологии наступает семинедельная беременность, а в детском отделении начинается поголовный понос. Дежурные врачи и сестры засыпают мертвецким сном в друг у друга в объятиях. Черный Доктор минует пищеблок, и там обнаруживается недостача масла.

Тех больных, кто клянется, будто видел Черного Доктора, переводят в психиатрический стационар. А докторам, которые его видели, велят заткнуться под страхом строгого выговора.

Однажды Черный Доктор задержался у одного дежурного врача.

Сели они играть в шахматы.

А Черный Доктор и говорит:

- Давай халатами поменяемся.

Ну и поменялись.

Дальше все пошло, как обычно: понос и агония, но никто и не пикнул, потому что все видели, как ходит Белый Доктор, а значит – все под контролем.

 

- Итак, Амундсен, что там с полюсом?

- Я иметь неважно говорить по-русски. Я хорошо искать полюс, но нет его, нет нигде.

- Как же так? Как вы можете говорить, что полюса нет? Вы приехали в российское географическое общество и говорите, что нету полюса?

- Увы! Я ехать и не знать. Полюс искать везде, я не могу знать.

- Ничем не могу вам помочь. Ступайте в ваше общество, ищите полюс.

- Они не знать! Они приглашать меня, они посылать меня сюда…

- Что это за географическое общество, если нет полюса? Они обязаны, если приглашают!

- Я посмотреть хорошо еще один раз, но прошу пропустить.

- Без полюса это просто смешно. Пропустить не могу.

- Но у меня очень сильно, сильно болеть живот. Я не спать, не есть, только бежать. Туда и сюда, туда и сюда, весь ночь.

- Найдите полюс и приходите. Доктор выгонит вас без полюса.

- Умоляю!

- Видите – очередь? И все с полюсом. Идите отсюда, Амундсен.

У него прорезались крылья.

Но они прорезывались неравномерно. Одно протиснулось сразу разом, огромное, с отливом синевы.

А второе вылезло махоньким, от слова махать, величиной с кулачок.

Его, конечно, показывали и обсуждали, и предлагали операцию, но у него не было денег.

Тогда он устроился сторожем в церковь, где худо-бедно мел основным крылом, но платили ему гроши, и долгими зимними вечерами они со старостой прикармливали макаронами крысу из мальтиийской столовой.

Он мел крылом.

Потом он собрал-таки денег на одно крыло, и его отрезали, большее, но зашивать не стали, благо не было денег на кетгут и прочий шовный матьериал.

Потом отобрали больничный костыль.

И он, выписанный, вмиг завалился без крыла. И пал. И многие суки, которых он кормил макаронами вместе с крысом, сбежались к нему, охочие до падших. И отъели в страсти второе крыло. Многие суки говорили человеческими голосами.

И остались две дыры. Он всех приглашал плакать и каяться. На спине и у дыры.

Влагать персты.

Он всем предлагал вложить персты в его отверстия и уверовать (многие влагали). Но это уж были грязные персты, и его сжег антонов огонь.

На скамейке сидело четверо: Тазепамовый, Эфедроновый, Бутербродный и Пивной. Чуть поодаль, поближе к урне, хлопотала и суетилась Пшенка.

Два молодых человека благообразной наружности, сидевшие напротив, доброжелательно созерцали компанию.

Тазепамовый зевнул и уронил голову в руки; Эфедроновый вдруг захохотал, сорвался с места и убежал. Пивной отошел к водопроводной трубе и откупорил бутылку, пользуясь заостренным болтиком. У бутербродного было муторно на душе, там скребли кошки, и он их выкуривал, и что-то шипело-хрипело в нем.

Пшенка нашарила в урне веточку и дощечку, положила в пакет и побрела домой.

- Обычная компания, не правда ли? – заметил первый молодой человек. – А ведь это не просто разные люди, а разные существа.

- Биологически разные? – уточнил собеседник.

- Ну да. Каждое существо строит себя из того, что употребляет внутрь. Совершенно разные источники молекул и атомов. И разве Пивной когда-нибудь сможет договориться с Пшенкой?

Второй молодой человек поморщился:

- Нет, не представляю. А ты из каких?

Тот пожал плечами:

- Икра, лосось, немного кокса.

Второй покачал головой:

- Я больше по корейской кухне – по собачатине, знаешь.

- Так что все люди разные, - подытожил первый, и оба поднялись со скамеечки, на который были крупными буквами вырезаны их депутатские имена.

Штаб натуралов располагался на окраине села.

Дюжий и грубый капитан едва успел опрокинуть стакан горилки, когда в горницу приволокли штабного писаря. Писарь был связан по рукам и ногам, глаза попрятались в фиолетовые мешки, а нос ему скособочили и расколошматили в кровь.

- Шпион, ваше благородие! – хором доложили солдаты.

Следом вошел особист, бесшумный очкарик со змеиными губами.

- Как же это так получается, товарищ капитан? – спросил он зловеще. – Не вы ли давеча употребили этого фрукта? А он оказался разведчиком голубых!

Капитан икнул и мелко задрожал.

- Но я… но ведь иногда допускается… замкнутый мужской коллектив… четвертые сутки пылают станицы, а мы без баб… одни старухи вокруг… простительно уестествить на безрыбье…

- Допускается? Вот вы и допустили до себя шпиона!

Капитан опустился на стул и обхватил голову руками.

- Что делать, что делать? – забормотал он в отчаянии. – Он в курсе диспозиций и дислокаций… Нарочного ко мне! трубить отступление… Сейчас они будут здесь.

Натуралы в спешном порядке покинули село, предварительно расстреляв лазутчика голубых на гумне. Капитан, седлая коня, корил себя за полупрезрительное отношение к особистским плакатам и агиткам. Классическое внедрение! об этом написано во всех учебниках, на первой странице, в предисловии… А он утратил бдительность. К вечеру голубые займут село – попробуй потом их выкури…

Селение осиротело.

Когда наступили сумерки, из ближайшего леса с гиканьем и свистом вылетели брички, подводы и тачанки. Бисексуалы, фроттажисты, вуайеристы и зоофилы потирали руки и пускали слюни в ожидании легкой наживы. В ужасе завыли собаки, загоготали гуси. Некрофилы, сидевшие на подводах свесивши ноги, восторженно указывали пальцами на мертвых с косами, стоявших вдоль дороги. Пользуясь междувластием, в село вступала банда зеленых под управлением атамана Страпона в звании батьки-ангела.